«Борис Савинков мне – брат»:
поэтика судебного процесса
и авторские проекции Марины Цветаевой

Статья посвящена эстетической стороне рефлексии «савинковской истории» в эмигрантской литературе. Фрагменты стенограммы судебного процесса 1924 года вместе с очень литературной, пронизанной узнаваемыми декадентско-модернистскими формулами речью
подсудимого были опубликованы во всех ведущих советских и эмигрантских изданиях и вызвали бурную реакцию со стороны всех агентов политического поля. Судебный процесс с драматургически выверенным «переломом» – неожиданным признанием несгибаемым Савинковым советской
власти, и медийный шум, с ним связанный, вызвал обвал публицистических текстов и вовлек в орбиту дискуссии вокруг феномена Савинкова
и «савинковщины» многих влиятельных писателей и публицистов подчас
с противоположными политическими и эстетическими позициями. В высказывании Марины Цветаевой Савинков неожиданно включается в пантеон «братьев», куда Цветаева обычно помещала собратьев по литературному цеху. Возможными источниками цветаевских представлений
о личностном родстве можно считать эмигрантскую прессу, а также личные впечатления общих знакомых. Например, с Борисом Савинковым
много общался Максимилиан Волошин. Как и позднее Цветаевой, Савинков представляется Волошину в качестве личностного «зеркала», воплощения в радикально другом человеке базовых принципов собственной натуры (ядро проекции – внепартийность – «презрение к партиям», как политическим, так и эстетическим). Волошин видит в Савинкове политика
цезаристского (наполеонического) типа, с «бомбой внутри». А в стихотворении «Ропшин» (1915) решает образ своего героя в эстетике синтетического модернизма, соединяя в нем противоположные черты (внешний
холод и внутренняя страсть), искусства (скульптура и карандашный набросок), временные и культурные слои («железный» XIX век и Ренессанс –
XVI век «времен последних Валуа»). Соединение бонапартизма-цезаризма
с аристократизмом, увиденное Волошиным еще в 1915 году, становится
мейнстримом в рефлексии Савинкова 1924 года. В максимально широком
диапазоне эмигрантской прессы – от эсеровской берлинской газеты «Дни»
до правого белградского «Нового времени», на фоне ожидаемых взаимных
упреков в символическом «вскармливании» Савинкова как политика наблюдается уникальный консенсус в зоне эстетического. Причем артикулируемые многочисленными публицистами черты Савинкова, предопределившие предательство, удивительно совпадают с чертами личностного
типа, рожденного усилиями определенного литературного направления:
от ницшеанства, аморализма и индивидуализма до артистизма, «безмерности» и панэстетизма. Таким образом, антисавинковская кампания приобретает черты антимодернистской. Интуитивно эту диспозицию, вероятно,
ощущала Марина Цветаева, не только не желая оказываться в когорте самих себя выпоровших модернистов, но и помещая уже мертвого Савинкова в ядро национальной идентичности.